Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/c2781059/data/www/skazochnymir.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/c2781059/data/www/skazochnymir.ru/engine/modules/show.full.php on line 343 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/c2781059/data/www/skazochnymir.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/c2781059/data/www/skazochnymir.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /var/www/c2781059/data/www/skazochnymir.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Две ящерки
 

В МИРЕ СКАЗОК

      Сборник сказок народов мира

 

Сказки
народов мира


Популярные
сказки

Домой » П.П. Бажов. собрание сочинений в трех томах » Две ящерки

Новенькое
на сайте

Снегурочка

Двенадцать месяцев

Морозко

По щучьему велению

Иван-царевич и серый волк

Две ящерки

13-05-2011 П.П. Бажов. собрание сочинений в трех томах


Нашу-то  Полевую, сказывают, казна ставила. Никаких еще заводов тогда в здешних  местах  не  было.  С боем шли. Ну, казна, известно. Солдат послали. Деревню-то  Горный  Щит  нарочно  построили, чтоб дорога без опаски была. На Гумешках,  видишь,  в  ту  пору видимое богатство поверху лежало, - к нему и подбирались.  Добрались,  конечно.  Народу нагнали, завод установили, немцев каких-то  навезли,  а  не  пошло  дело.  Не  пошло  и  не пошло. То ли немцы показать  не  хотели,  то  ли  сами  не  знали  -  не могу объяснить, только Гумешки-то  у  них  безо  внимания  оказались. С другого рудника брали, а он вовсе работы не стоил. Вовсе зряшный рудничишко, тощенький. На таком доброго завода не поставишь. Вот тогда наша Полевая и попала Турчанинову.
До  того  он  -  этот  Турчанинов  -  солью  промышлял  да  торговал на строгановских  землях,  и медным делом тоже маленько занимался. Завод у него был.  Так  себе  заводишко.  Мало  чем от мужичьих самоделок отошел. В кучах руду-то  обжигали,  потом  варили,  переваривали,  да еще хозяину барыш был. Турчанинову, видно, этот барыш поглянулся.
Как  услышал,  что  у  казны  медный  завод плохо идет, так и подъехал: нельзя ли такой завод получить? Мы, дескать, к медному делу привышны - у нас пойдет.
Демидовы  и  другие  заводчики,  кои побогаче да поименитее, ни один не повязался.  У немцев, - думают, - толку не вышло- на что такой завод? Убыток один.  Так  Турчанинову наш завод и отдали да еще Сысерть на придачу. Эко-то богатство и вовсе даром!
Приехал  Турчанинов  в  Полевую  и  мастеров  своих привез. Насулил им, конечно, того-другого. Купец, умел с народом обходиться! Кого хочешь обвести мог.
- Постарайтесь, - говорит, - старички, а уж я вам по гроб жизни...
Ну,  ласковый  язычок,  - напел! Смолоду на этом деле, - понаторел! Про немцев тоже ввернул словечко:
- Неуж против их не выдюжите?
Старикам  большой охоты переселяться со своих мест не было, а это слово насчет  немцев-то задело. Неохота себя ниже немцев показать. Те еще сами нос задрали,  свысока  на наших мастеров глядят, будто и за людей их не считают. Старикам  и  вовсе  обидно стало. Оглядели они завод. Видят, хорошо устроено против  ихнего-то.  Ну,  казна  строила.  Потом  на  Гумешки  походили, руду тамошнюю поглядели, да и говорят прямо:
-  Дураки  тут  сидели.  Из такой-то руды да в этаких печах половина на половину  выгнать можно. Только, конечно, соли чтобы безотказно было, как по нашим местам,
Они,  слышь-ко,  хитрость  одну  знали  - руду с солью варить. На это и надеялись. Турчанинов уверился на своих мастеров и всем немцам отказал:
- Больше ваших нам не требуется.
Немцам  что  делать,  коли хозяин отказал? Стали собираться, кто домой, кто  на  другие  заводы.  Только  им все ж таки удивительно, как одни мужики управляться  с  таким  делом  станут.  Немцы  и  подговорили человек трех из пришлых, кои у немцев при заводе работали.
-  Поглядите, - говорят, - нет ли у этих мужиков хитрости какой. На что они надеются, - за такое дело берутся? Коли узнаете, весточку нам подайте, а уже мы вам отплатим.
Один  из  этих,  кого  немцы  подбивали, добрый парень оказался. Он все нашим мастерам и рассказал. Ну, мастера тогда и говорят Турчанинову:
-  Лучше бы ты всех рабочих на медный завод из наших краев набрал, а то видишь,  что  выходит.  Поставишь незнамого человека, а он, может, от немцев подосланный. Тебе же выгода, чтобы нашу хитрость с медью другие не знали.
Турчанинов,  конечно,  согласился,  да у него еще и своя хитрость была. Про нее мастерам не сказал, а сам думает" "К руке мне это".
Тогда,  видишь,  Демидовы  и  другие  заводчики  здешние  всяких беглых принимали,  башкир  тоже, староверов там и протча. Эти, дескать, подешевле и ответу  за  них  нет,  - что хоть с ними делай. Ну, а Турчанинов по-другому, видно, считал:
-  Наберешь таких-то, с бору да с сосенки, потом не управишься, себе не рад  станешь. Беглые народ бывалый, - один другого подучать станут. У башкир опять  язык  свой и вера другая, - не углядишь за ними. Переманю-ко лучше из дальних  мест  зазнамо  да  перевезу  их  с семьями. Куда тогда он убежит от семьи-то?  Спокойно  будет,  а  как  зажму в руке, так еще- поглядим, у кого выгоды  больше закаплет. А беглых да башкир либо еще каких вовсе и к заводам близко подпускать не надо.
Так  оно,  слышь-ко,  и  вышло  потом.  По нашим заводам, известно, все одного  закону.  У тагильский вон мне случалось бывать, так у их этих вер-то не  пересчитать,  а у нас и слыхом не слыхали, чтоб кто по какой другой вере ходил.  Ну,  из  других  народов  тоже нет, окромя начальства. Однем словом, подогнано.
Тогда  те речи плавильных мастеров Турчанинову шибко к сличью пришлись. Он и давай наговаривать:
- Спасибо, старички, что надоумили. Век того не забуду. Все как есть по вашему  наученью  устрою.  Завод  в  наших  местах прикрою и весь народ сюда перевезу.  А вы еще подглядите каких людей понадежнее, я их выкуплю, либо на срока заподряжу. Потрудитесь уж, сделайте такую милость, а я вам...
И  опять,  значит,  насулил  свыше головы. Не жалко ему! Вином их поит, угощенье  поставил,  сам  за всяко просто пирует с ними, песни поет, пляшет. Ну, обошел стариков.
Те приехали домой и давай расхваливать:
- Места привольные, угодья всякие, медь богатимая, -заработки, по всему видать,  добрые  будут.  Хозяин  простяга.  С нами пил-гулял, не гнушался. С таким жить можно.
А  турчаниновски  служки  тут  как  тут. На те слова людей ловят. Так и набрали  народу  не  то  что  для  медного  заводу,  а на все работы хватит. Изоброчили  больше, а кого и вовсе откупили. Крепость, вишь, была. Продавали людей-то, как вот скот какой.
Мешкать  не стали, в то же лето перевезли всех с семьями на новые места -  в  Полевую  нашу.  Назад  дорогу,  конечно, начисто отломили. Не говоря о купленных,  оброчным и то обратно податься нельзя. Насчитали им за перевозку столько,  что  до  смерти не выплатишь. А бежать от семьи кто согласен? Своя кровь,  жалко.  Так  и  посадил  этих  людей Турчанинов. Все едино как цепью приковал.
Из  старых  рабочих  на  медном  заводе  только  того парнюгу оставили, который про немецкую подлость мастерам сказал. Турчанинов и его хотел в гору загнать, да один мастер усовестил:
-  Что ты это! Парень полезное нам сделал. Надо его к делу приспособить - смышленый, видать. Потом и спрашивает у парня:
- Ты что при немцах делал?
- Стенбухарем, - отвечает, - был.
- Это по-нашему что же будет?
- По-нашему, около пестов ходил, - руду толчи да сеять.
-  Это,  -  говорит  мастер,  - дело малое - в стенку бухать. А засыпку немецкую знаешь?
-  Нет,  -  отвечает,  - не допущали наших. Свой у них был. Наши только подтаскивали,  кому  сколько  велит. По этой подноске я и примечал маленько. Понять было охота. За карнахарем тоже примечать случалось. Это который у них медь чистил, а к плавке вовсе допуску не было.
Мастер послушал-послушал и сказал твердое слово:
-  Возьму  тебя  подручным.  Учить  буду  по  совести, а ты обратно мне говори, что полезное у немцев видел.
Так  этого парня - Андрюхой его звали - при печах и оставили. Он живо к делу приобык и скоро сам не хуже того мастера стал, который его учил-то.
Вот  прошло  годика  два. Вовсе не так в Полевой стало, как при немцах. Меди  во  много  раз больше пошло. Загремели наши Гумешки. По всей земле про них  слава  прошла.  Народу, конечно, большое увеличенье сделалось, и все из тех краев, где у Турчанинова раньше заводишко был. У печей полно, а в горе и того  больше.  У  Турчанинова  на  это  большая охота проявилась - деньги-то огребать. Ему сколь хошь подавай - находил место.
Навидячу  богател.  На  что  Строгановы,  и  тех  завидки взяли. Жалобу подали,  что Гумешки на их землях приходятся и Турчанинову зря попали. Надо, дескать,  их  отобрать  да им - Строгановым - отдать. Только Турчанинов в те годы  вовсе  в  силу  вошел.  С  князьями да сенаторами попросту. Отбился от Строгановых. При деньгах-то долго ли!
Ну,  народу,  конечно,  тяжело приходилось, а мастерам плавильным еще и обидно, что обманул их.
Сперва,
как
дело
направлялось,  мягонько  похаживал  перед  этими мастерами:
- Потерпите, старички! Не вдруг Москва строилась. Вот обладим завод по- хорошему, тогда вам большое облегченье выйдет.
А  какое  облегченье?  Чем  дальше,  тем хуже да хуже. На руднике вовсе людей  насмерть  забивают,  и  у печей начальство лютовать стало. Самолучших мастеров по зубам бьют да еще приговаривают:
-  На  то  не  надейтесь,  что  хитрость с медью показали. Теперь лучше плавень знаем. Скажем вот барину, так он покажет!
Турчанинова  тогда уже все барином звали. Барин да барин, имени другого не  стало.  На  завод  он  вовсе и дорожку забыл. Некогда, вишь, ему - денег много, считать надо.
Вот  мастера,  которые  подбивали народ переселяться в здешние места, и говорят:
-  Надо  к  самому  сходить.  Он,  конечно,  барином стал, а все ж таки обходительный мужик, понимает дело. Не забыл, поди, как с нами пировал?
Обскажем ему начистоту.
Вот и пошли всем народом, а их и не допустили.
-  Барин,  -  говорят, - кофею напился и спать лег. Ступайте-ко на свои места к печам да работайте хорошенько.
Народ зашумел:
-  Какой  такой  сон  не  к  месту  пришел! Время о полдни, а он спать! Разбуди! Пущай к народу выходит!
На те слова барин и вылетел. Выспался, видно. С ним оборуженных сколько хошь.  А подручный тот - Андрюха-то, человек молодой, горячий, не испугался, громче всех кричит, корит барина всяко. В конце концов и говорит:
- Ты про соль-то помнишь? Что бы ты без нее был?
-  Как,  -  отвечает  барии,  - не помнить! Схватить этого, выпороть да посолить хорошенько! Память крепче будет.
Ну,  и  других  тоже  хватать стали, на кого барин указывал. Только он, сказывают,
страсть
хитрый  был,  -  не  так  распорядился,  как  казенно начальство.  Не зря людей хватал, а со сноровкой: чтоб изъяну своему карману не  сделать.  На  завод  хоть  не  ходил,  а через наушников до тонкости про всякого  знал, кто чем дышит. Тех мастеров, кои побойчее да поразговорчивее, всех  отхлестали,  а  которые  потишае,-тех  не задел. Погрозил только им: - Глядите у меня! То же вам будет, коли стараться не станете!
Ну, те испугались, за двоих отвечают, за всяким местом глядят, - порухи бы  не  вышло. Только все ж таки людей недохватка - как урону не быть? Стали один  по  одному  старых  мастеров принимать, а этого, который Андрюху учил, вовсе  в  живых не оказалось. Захлестали старика. Вот Андрюху и взяли на его место.  Он  сперва ничего - хорошим мастером себя показал. Всех лучше у него дело  пошло.  Турчаниновски прислужники думают - так и есть, подшучивают еще над парнем. Соленым его прозвали. Он без обиды к этому. Когда и сам пошутит:
- Солено-то мяско крепче.
Ну,  вот,  так  и уверились в него, а он тогда исхитрился, да и посадил козлов  сразу  в  две  печи.  Да  так, слышь-ко, ловко заморозил, что крепче нельзя. Со сноровкой сделал.
Его,  конечно,  схватили  да  в  гору  на  цепь.  Рудничные про Андрюху наслышаны
были,
всяко  старались  его  вызволить,  а  не  вышло.  Стража понаставлена, людей на строгом счету держат... Ну, никак...
Человеку  долго ли на цепи здоровье потерять? Хоть того крепче будь, не выдюжит.  Кормежка,  вишь, худая, а воды когда принесут, когда и вовсе нет - пей руднишную! А руднишная для сердца шибко вредная.
Помаялся  так-то  Андрюха  с  полгода ли, с год - вовсе из сил выбился. Тень- тенью стал, - не с кого работу спрашивать.
Руднишный надзиратель, и тот говорит:
-  Погоди,  скоро  тебе облегченье выйдет. Тут в случае и закопаем, без хлопот.
Хоронить,  значит,  ладится,  да  и  сам  Андрюха видит - плохо дело. А молодой, - умирать неохота.
"Эх,  -  думает,  - зря люди про Хозяйку горы сказывают. Будто помогает она. Коли бы такая была, неуж мне не пособила бы? Видела, поди, как человека в  горе  замордовали.  Какая  она  Хозяйка! Пустое люди плетут, себя тешат". Подумал  так,  да и свалился, где стоял. Так в руднишную мокреть и мякнулся, только  брызнуло.  Холодная  она  -  руднишная-то вода, а ему все равно - не чует. Конец пришел.
Сколько он пролежал тут - и сам не знает, только тепло ему стало. Лежит будто  на  травке,  ветерком его обдувает, а солнышко так и припекает, так и припекает. Как вот в покосную пору.
Лежит Андрюха, а в голове думка:
"Это мне перед смертью солнышко приснилось".
Только  ему  все  жарче  да  жарче.  Он и открыл глаза. Себе не поверил сперва.  Не в забое он, а на какой-то лесной горушечке. Сосны высоченные, на горушке  трава  негустая  и  камешки мелконькие - плитнячок черный. Справа у самой руки камень большой, как стена ровный, выше сосен.
Андрюха  давай-ко  себя  руками ощупывать - не спит ли. Камень заденет, травку  сорвет, ноги принялся скоблить - изъедены ведь грязью-то... Выходит, - не спит, и грязь самая руднишная, а цепей на ногах нет.
"Видно,  -  думает, -мертвяком меня выволокли, расковали, да и положили тут,  а  я  отлежался.  Как теперь быть? В бега кинуться, али подождать, что будет? Кто хоть меня в это место притащил?"
Огляделся  и  видит,  -  у  камня туесочек стоит, а на нем хлеб ломтями нарезанный. Ну, Андрюха и повеселел:
"Свои, значит, вытащили и за мертвого не считали. Вишь, хлеба поставили да еще с питьем! По потемкам, поди, навестить придут. Тогда все и узнаю".
Съел  Андрюха  хлеб  до  крошки,  из  туеска  до  капельки  все выпил и подивился,  -  не  разобрал,  что  за  питье.  Не хмелит будто, а так силы и прибавляет.  После  еды-то  вовсе  ему хорошо стало. Век бы с этого места не ушел. Только и то думает:
"Как  дальше?  Хорошо,  если  свои  навестят, а вдруг вперед начальство набежит?  Надо оглядеться хоть, в котором это месте. Тоже вот в баню попасть бы! Одежонку какую добыть!"
Однем словом, пришла забота. Известно, живой о живом и думает. Забрался он на камень, видит - тут они, Гумешки-то, и завод близко, даже людей видно, -  как  мухи  ползают.  Андрюхе  даже  боязно стало, - вдруг оттуда его тоже увидят.  Слез  с камня, сел на старое место, раздумывает, а перед ним ящерки бегают.  Много  их.  Всякого  цвету.  А  две  на  отличку. Обе зеленые. Одна побольше, другая поменьше.
Вот  бегают ящерки. Так и мелькают по траве-то, как ровно играют. Тоже, видно,  весело  им  на солнышке. Загляделся на них Андрюха и не заметил, как облачко  набежало.  Запокапывало,  и  ящерки враз попрятались. Только те две зеленые-то  не  угомонились,  все  друг  за дружкой бегают и вовсе близко от Андрюхи.  Как посильнее дождичек пошел, и они под камешки спрятались. Сунули головенки,  -  и  нет их. Андрюхе это забавно показалось. Сам-то он от дождя прятаться не стал. Теплый да, видать, и ненадолго. Андрюха взял и разделся.
"Хоть, - думает, - которую грязь смоет", - и ремки свои под этот дождик разостлал.
Прошел  дождик,  опять  ящерки  появились. Туда-сюда шныряют и сухоньки все.  Ну,  а  ему холодно стало. К вечеру пошло, - у солнышка уж сила не та. Андрюха тут и подумал:
"Вот бы человеку так же. Сунулся под камень - тут тебе и дом".
Сам  рукой  и  уперся  в  большой камень, с которого на завод и Гумешки глядел.  Не  то  чтобы  в силу уперся, а так легохонько толкнул в самый низ. Только  вдруг  камень  качнулся,  как повалился на него. Андрюха отскочил, а камень опять на место стал.
"Что,  - думает, - за диво? Вон какой камень, а еле держится. Чуть меня не задавил".
Подошел  все  ж  таки  поближе,  оглядел камень со всех сторон. Никаких щелей  нет, глубоко в землю ушел. Уперся руками в одном месте, в другом. Ну, скала и скала. Разве она пошевелится?
"Видно,  у  меня  в  голове  круженье от нездоровья. Почудилось мне", - подумал Андрюха и сел опять на старое место.
Те  две  ящерки  тут  же бегают. Одна ткнула головенкой в том же месте, какое  Андрюха  сперва  задевал,  камень  и  качнулся.  По всей стороне щель прошла.  Ящерка  туда  юркнула,  и щели не стало. Другая ящерка пробежала до конца  камня  да  тут  и  притаилась,  сторожит  будто,  а  сама  на Андрюху поглядывает:
- Тут, дескать, выйдет. Некуда больше.
Подождал маленько Андрюха, - опять по низу камня чутешная щелка прошла, потом  раздаваться  стала.  В  другом-то конце из-под камня ящерка головенку высунула,  оглядывается,  где  та - другая-то, а та прижалась, не шевелится. Выскочила  ящерка,  другая,  и  скок  ей на хребетик - поймала, дескать! - и глазенками  блестит,  радуется.  Потом  обе убежали. Только их и видели. Как показали  Андрюхе, в котором месте заходить, в котором выходить. Оглядел еще раз камень. Целехонек он, даже званья нет, чтоб где тут трещинка была.
"Ну-ко, - думает, - попытаю еще раз".
Уперся опять в том же месте в камень, он и повалился на Андрюху. Только Андрюха  на  это  безо  внимания  -  вниз  глядит. Там лестница открылась, и хорошо, слышь-ко, улаженная, как вот в новом барском доме. Ступил Андрюха на первую
ступеньку,  а  обе  ящерки  шмыг  вперед,  как  дорогу  показывают. Спустился еще ступеньки на две, а сам все за камень держится, думает:
"Отпущусь - закроет меня. Как тогда в потемках-то?"
Стоит,  и  обе  ящерки  остановились,  на него смотрят, будто ждут. Тут Андрюха и смекнул:
"Видно,  Хозяйка  горы  смелость мою пытает. Это, говорят, у ней первое дело".
Ну,  тут  он  и  решился. Смело пошел, и как голова ниже щели пришлась, опустился  рукой  от  камня.  Закрылся камень, а внизу как солнышко взошло - все до капельки видно стало.
Глядит  Андрюха,  а  перед  ним  двери  створные  каменные, все узорами изукрашенные,  а  вправо-то  однополотная дверочка. Ящерки к ней подошли - в это,  дескать,  место.  Андрюха  отворил  дверку, а там - баня. Честь-честью устроена,  только  все  каменное.  Полок  там, колода, ковшик и протча. Один веничек  березовый. И жарко страсть - уши береги. Андрюха обрадовался. Хотел первым  делом ремки свои выжарить над каменкой. Только снял их - они куда-то и  пропали,  как  не  было.  Оглянулся, а по лавкам рубахи новые разложены и одежи  на  спицах  сколь  хошь  навешано.  Всякая  одежа: барская, купецкая, рабочая.  Тут  Андрюха  и  думать не стал, залез на полок и отвел душеньку - весь  веник измочалил. Выпарился лучше нельзя, сел - отдышался. Оделся потом по-рабочему, как ему привычно. Вышел из баньки, а ящерки его у большой двери ждут.
Отворил  он  - что такое? Палата перед ним, каких он и во сне не видал. Стены-то  все  каменным  узором  изукрашены,  а посередке стол. Всякой еды и питья  на  нем наставлено. Ну, Андрюха уж давно проголодался. Раздумывать не стал,  за  стол  сел.  Еда  обыкновенная, питье не разберешь. На то походит, какое он из туесочка-то пил. Сильное питье, а не хмелит.
Наелся-напился Андрюха, как на самом большом празднике либо на свадьбе, ящеркам поклонился:
- На угощенье, хозяюшки!
А они сидят обе на скамеечке высоконькой, головенками помахивают:
- На здоровье, гостенек! На здоровье!
Потом  одна  ящерка  - поменьше-то - соскочила со скамеечки и побежала. Андрюха  за  ней  пошел.  Подбежала  она  ко кровати, остановилась - ложись, дескать,  спать теперь! Кровать до того убранная, что и задеть-то ее боязно. Ну,  все ж таки Андрюха насмелился. Лег на кровать и сразу уснул. Тут и свет потух.
А
на  Гумешках  тем  временем  руднишный  надзиратель  переполошился. Заглянул  утром  в  забей,  -  жив  ли  прикованный,  -  а  там  одна  цепь. Забеспокоился надзиратель, запобегивал:
- Куда девался Как теперь быть?
Пометался-пометался, никаких знаков нет, и на кого подумать - не знает. Сказать  начальству  боится  -  самому  отвечать  придется.  Скажут  - плохо глядел.  Вот  этот  руднишный надзиратель и придумал обрушить кровлю над тем местом.  Не  шибко  это  просто,  а  исхитрился  все  ж  таки, - кое с боков подгреб,  кое  сверху  наковырял.  Тогда и по начальству сказал. Начальство, видно, не крепко в деле понимало, поверило.
- И то, - говорит, - обвал. Вишь, как его задавило, чуть цепь видно.
Надзиратель, конечно, поет:
-  Отрывать  тут не к чему. Кровля вон какая ненадежная, руды настоящей давно нет, а мертвому не все ли равно, где лежать.      Руднишные 
видели, 
конечно,
-
подстроено
тут,
а
молчали. "Отмаялся,-думают,-человек.  Чем  ему  поможешь?"  Так  начальство  и барину сказало:
-  Задавило,  дескать, того, Соленого-то, который нарочно в печи-козлов посадил.
Барин и тут свою выгоду не забыл:
-  Это,  -  говорит,  -  его  сам бог наказал. Надо про эту штуку попам сказать. Пущай народ наставляют, как барину супротивничать.
Попы  и  зашумели.  Весь  народ  про  Андрюху-то узнал, что его кровлей задавило. Пожалели, конечно:
- Хороший парень был. Немного таких осталось.
А  он  что? После бани-то спит да спит. Тепло ему, мягко. День проспал, два  проспал, на другой бок перевернулся да пуще того. Выспался все ж таки и вовсе  здоровый  стал,  будто  не хворал и в руднике не бывал. Глядит - стол опять  полнехонек,  и  обе  ящерки  на  скамейке сидят, поглядывают. Наелся, напился Андрюха, ящеркам поклонился, да и говорит:
-  Теперь  не  худо  бы  барину  Турчанинову  за  соль спасибо сказать. Подарочек сделать, чтоб до слез чихнул.
Одна  ящерка  -  поменьше-то - сейчас соскочила со скамейки и побежала. Андрюха  за  ней.  Привела  его  ящерка  к другой двери. Отворил, а там тоже лестница,  в  потолок  идет. На потолке скобочка медная, как ручка. Андрюха, понятно,  догадался,  к  чему она. Поднялся по лестнице, повел эту скобочку, выход  и  открылся.  Вышел Андрюха на горушечку, а время, глядит, к вечеру - солнышко на закате.
"Это,  -  думает,  -  мне  и  надо. Схожу по потемкам на рудник. Может, повидаю кого, узнаю, как у них там и в заводе что".
Пошел  потихоньку.  Сторожится, конечно, как бы его не увидели, кому не надо.  Подобрался  к  руднику,  за  вересовым кустом притаился. Людей у руды много,  а подходящего случаю не выходит. Либо грудками копошатся, либо не те люди.  Темненько  уж  стало.  Тут  и  отбился  один,  близко подошел. Парень простоватый,  а  так  надежный.  Вместе с Андрюхой у печей ходил, да тоже на Гумешки попал. Андрюха и говорит ему негромко:
- Михаиле! Иди-ко поближе.
Тот сперва пошел на голос, потом остановился, спрашивает:
- Кому надо?
- Иди, - говорю, - ближе.
Михаиле  еще  подался,  а  уж,  видать, боится чего-то. Андрюха тогда и выглянул  из-за  куста,  показаться  хотел,  чтоб  он не сомневался. Михаиле сойкнул  да  бежать.  Как  нарочно в ту пору еще бабеночку одну к тому месту занесло. Она тоже Андрюху-то увидала. Визг подняла - уши затыкай.
- Ой, батюшки, покойник! Ой, покойник!
Михаило тоже кричит:
- Андрюху Соленого видел! Как есть такой показался, как до рудника был! Вон за тем кустом вересовым!
В  народе  беспокойство пошло. Побежали которые с рудника, а начальство вперед всех. Другие говорят;
- Надо поглядеть, что за штука!
Пошли тулаем, а так Андрюхе неладно показалось.
"Покажись, - думает, - зря-то, а мало ли кто в народе случится".
Он  и  отошел  подальше  в  лес.  Те  побоялись  глубоко-то,  заходить, потолклись около куста, расходиться стали.
Андрюха  тут  и  удумал.  Обошел Гумешки лесом да ночью прямо на медный завод.  Увидели  его  там  -  перепугались.  Побросали  все,  да  кто  куда. Надзиратель  ночной с перепугу на крышу залез. На другой день уж его сняли - обеспамятел  вовсе...  Андрюха  и  походил  у  печей-то,  Опять  все наглухо заморозил да к барину.
Тот, конечно, прослышал о покойнике, попов велел нарядить, только их на ту  пору  найти  не  могли.  Тогда  барин накрепко заперся в доме и не велел никому  отворять.  Андрюха  видит  - не добудешь его, ушел на свое место - в узорчату палату. Сам думает:
"Погоди! Еще я тебе соль попомню!"
На  другой день в заводе суматоха. Шутка ли, во всех печах козлы. Барин слезами  ревет.  На Гумешках тоже толкошатся. Им велел отрыть задавленного и попам отдать, - пущай, дескать, хорошенько захоронят, по всем правилам, чтоб не встал больше.
Разобрали  обвал,  а  там  тела-то  и  нет. Одна цепь осталась и кольца ножные  целехоньки,  не надпилены даже. Тут руднишного надзирателя потянули. Он  еще  повертелся,  на рабочих хотел свалить, потом уж рассказал, как было дело. Сказали барину - сейчас перемена вышла. Рвет и мечет:
- Поймать, коли живой!
Всех своих стражников-прислужников нарядил лес обыскивать.
Андрюха этого не знал и вечером опять на горушечку вышел. Сколь, видно, ни  хорошо  в  подземной  палате,  а на горушечке все лучше. Сидит у камня и раздумывает, как бы ему со своими друзьями повидаться. Ну, девушка тоже одна на уме была.
"Небось, и она поверила, что умер. Поплакала, поди, сколь-нибудь?"
Как  на  грех,  в  ту пору женщины по лесу шли. С покосу ворочались али так, ягодницы припозднились... Ну, мало ли по лесу народу летом проходит. От той горушечки близенько шли. Сначала Андрюха слышал, как песни пели, потом и разговор разбирать стал.
Вот одна-то и говорит:
-  Заподумывала,  поди,  Тасютка, как про Андрюху услыхала. Живой ведь, сказывают, он.
Другая отвечает:
- Как не живой, коли все печи заморозил!
- Ну, а Тасютка-то что? Искать, поди, собралась?
-  Дура  она, Тасютка-то. Вчера сколь ей говорила, а она старухам своим верит. Боится, как бы Андрюха к ней под окошко не пришел, а сама ревет.
-  Дура  и  есть.  Не  стоит  такого  парня.  Вот бы у меня такой был - мертвого бы не побоялась.
Слышит  это  Андрюха, и потянуло его поглядеть, кто это Тасютку осудил. Сам думает: "Нелзя ли через них весточку послать?"
Пошел  на  голоса.  Видит  - знакомые девчонки, только никак объявиться нельзя.  Много,  видишь,  народу-то  идет,  да  еще  ребятишки есть. Ну, как объявишься? Поглядел-поглядел, не показался. Пошел обратно.
Сел  на  старое  место,  пригорюнился.  А  пока  он  ходил, его, видно, какой-то барский пес и углядел да потихоньку другим весточку подал. Окружили горушечку. Радуются все. Самоглавный закричал:
- Бери его!
Андрюха  видит  -  со  всех сторон бегут... Нажал на камень, да и туда. Стражники-прислужники  подбежали,  -  никого нет. Куда девался? Давай на тот камень
напирать.  Пыхтят-стараются.  Ну,  разве  его  сдвинешь?  Одумались маленько, страх опять на них напал:
- В самделе, видно, покойник, коли через камень ушел.
Побежали к барину, обсказали ему. Того и запотряхивало с перепугу-то.
-  В  Сысерть, - говорит, - мне надо. Дело спешное там. Вы тут без меня ловите. В случае не поймаете - строго взыщу с вас.
Погрозил  - и на лошадь да в Сысерть и угнал. Прислужники не знают, что им  делать.  Ну,  на  то  вывели  - надо горушку караулить. Андрюха там, под камнем-  то,  тоже  заподумывал:  как  быть?  Сидеть  без дела непривычно, а выходить не приходится.
"Ночью, - думает, - попытаю. Не удастся ли по потемкам выбраться, а там видно будет".
Надумал  эдак-то,  хотел  еды  маленько  на дорогу в узелок навязать, а ящерок  нету.  Ему  как-то  без  них неловко стало, вроде крадучись возьмет. "Ладно,  -  думает,  -  и  без  этого  обойдусь. Живой буду - хлеба добуду". Поглядел на узорчату палату, полюбовался, как все устроено, и говорит:
- Спасибо этому дому - пойду к другому.
Тут  Хозяйка  и  показалась  ему,  как быть должно. Остолбенел парень - красота какая! А Хозяйка говорит:
- На верх больше ходу нет. Другой дорогой пойдешь. О еде не беспокойся. Будет  тебе,  как  захочешь, - заслужил. Выведет тебя дорога, куда надо. Иди вон в те двери, только, чур, не оглядывайся. Не забудешь?
- Не забуду, - отвечает, - спасибо тебе за все доброе.
Поклонился  ей  и  пошел  к  дверям,  а там точь-в-точь такая же девица стоит,  только еще ровно краше. Андрюха не вытерпел, оглянулся, - где та-то? А она пальцем грозит:
- Забыл обещанье свое?
- Забыл, - отвечает, - ума в голове не стало.
-  Эх  ты,  - говорит, - а еще Соленый! По всем статьям парень вышел, а как  девок  разбирать,  так  и  неустойку  показал.  Что  мне теперь с тобой делать-то?
- Твоя, - говорит, - воля.
-  Ну,  ладно.  На  первый  раз прощается, другой раз не оглянись. Худо тогда будет.
Пошел  Андрюха,  а  та, другая-то, сама ему двери отворила. Там штольня пошла. Светло в ней, и конца не видно.
Оглянулся  ли другой раз Андрей и куда его штольня вывела, - про то мне старики  не  сказывали.  С той только поры в наших местах этого парня больше не видали, а на памяти держали.
Посолил он Турчанинову-то!
А
те
-  прислужники-то  турчанииовски  -  долго,  слышь-ко,  камень караулили.
Днем и ночью кругом камня стояли. Нарочно народ ходил поглядеть на эких дураков.  Потом,  видно,  им  самим надоело. Давай тот камень порохом рвать. Руднишных  нагнали.  Ну,  разломали, конечно, а барин к той поре отутовел, - отошел от страху да их же ругать.
-  Пока,  - кричит, - вы пустой камень караулили, мало ли в заводе и на Гумешках урону вышло. Вон у приказчика-то зад сожгли. Куда годится?

Ключевые слова: андрюха видит, медный завод, руднишный надзиратель, старое место, безо внимания

 

Похожие сказки:

  • Аленушка и лиса
  • Муравей и голубь
  • Сказка про глупца
  • Царь и старик
  • Почему он пил до последней капли
  • Болтливая жена и умная старуха
  • Крестьянин и его куры
  • Все важно, но важнее всего ремесло
  • Турок, серб и цыган
  • Как белка замуж выходила
  • Петух и лиса
  • Почему заяц куцый
  • Белая змея
  • Пастушок
  • "у царя трояна козлиные уши!"
  • Напечатать

     

    Случайная
    сказка